История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Последовательный во всем своем поведении, он одинаково исполнял обязанности гражданина, сенатора, мужа, зятя, друга; презирал богатство, был непоколебим в добре, выше страхов, как и надежд. Его упрекали в любви к блеску большой известности, и Тацит, признавая этот недостаток, извиняет его, замечая, что любовь к славе – последняя слабость, от которой отрешается даже мудрец. Добавим, что он не умел соединять умеренность с великодушием, не чувствовал достаточно разницы между временем, в которое жил, и древней республикой и разными проявлениями необдуманной свободы раздражал против себя государя, который уважал и любил добродетель.

Таким образом, например, в обсуждаемом совещании [в сенате] его [Гельвидия Приска] мнение было, что республика должна восстановить Капитолий и что следует просить Веспасиана содействовать этому предприятию. Это означало подчинить императора республике и обращаться с ним почти как с частным лицом. Наиболее мудрые [сенаторы] не обратили внимания на это мнение и забыли о нем; но нашлись люди, которые его запомнили.

Он высказался в том же духе и по другому вопросу. Когда хранители государственной казны пожаловались, что она истощена, и предложили найти способы сократить расходы, консул-десигнат [избранный, но еще не вступивший в должность], выступая первым, заявил, что столь важное и деликатное дело следует предоставить императору. Гельвидий же считал, что сенат должен сам решить этот вопрос. Спор был прекращен вмешательством народного трибуна Вулкация Тертуллина, который заявил, что не допустит обсуждения столь важного дела в отсутствие принцепса.

Незадолго до этого в том же заседании сената Гельвидий резко столкнулся с Эприем Марцеллом. Они давно ненавидели друг друга. Эприй был обвинителем Тразеи, чей смертный приговор, как я уже упоминал, повлек за собой изгнание Гельвидия. Эта вражда обострилась после возвращения Гельвидия в Рим после смерти Нерона. Тогда он попытался, в свою очередь, обвинить Эприя, и эта справедливая, но громкая месть расколола сенат: ведь если бы Эприй погиб, это стало бы прецедентом против многих других виновных, которые, как и он, занимались гнусным ремеслом доносчиков.

Эта ссора вызвала большой шум, и поскольку оба противника были красноречивы и энергичны, в сенате произносились речи с обеих сторон, которые затем становились достоянием публики. Однако Гальба не высказался определенно, а многие сенаторы уговаривали Гельвидия смягчиться, так что он отказался от своего намерения и был одними praised за умеренность, а другими осмеян за недостаток твердости.

Понятно, что, прекратив преследовать своего врага, Гельвидий не примирился с ним. Взаимная ненависть готова была проявиться при любом удобном случае, и она вспыхнула вновь по поводу посольства, которое сенат хотел направить к Веспасиану. Гельвидий требовал, чтобы депутаты были избраны магистратами после предварительной клятвы выбирать достойных представителей сословия. Эприй, следуя мнению консула-десигната, настаивал на жребии, и личный интерес делал его особенно упорным в этом мнении, так как он понимал, что не будет избран голосованием, и не хотел, чтобы это выглядело как отказ.

Спор разгорелся, и после нескольких перепалок они перешли к формальным речам друг против друга.

– Почему, – сказал Гельвидий своему противнику, – ты боишься суда сената? Ты богат, у тебя есть дар слова – это большие преимущества, если бы только память о твоих преступлениях не делала тебя робким и дрожащим. Жребий слеп и не различает заслуг, но голосование и обсуждение в сенате подвергают испытанию поведение и репутацию каждого. Для республики полезно, а для Веспасиана почетно, чтобы ему представили сначала самых добродетельных членов сената, чьи речи, исполненные мудрости, благоприятно настроят слух императора. Веспасиан был другом Тразеи и Сорана, и если даже не стоит наказывать обвинителей тех, кого он, как и мы, оплакивает, то уж во всяком случае не следует нарочно выдвигать их в почетных случаях. Решение сената, как я предлагаю, станет предостережением, которое покажет императору, кого он может уважать, а кого должен остерегаться. Для правителя, желающего хорошо управлять, нет более полезной опоры, чем верные друзья. Эприй должен быть доволен, что склонил Нерона погубить столько невинных. Пусть он наслаждается безнаказанностью и наградами за свои преступления, но пусть оставит Веспасиана более честным людям, чем он сам.

Эприй отвечал, что он не автор того мнения, которое так яростно атакуют; он лишь последовал за консулом-десигнатом, который, в свою очередь, руководствовался древним обычаем, исключающим происки, часто возникающие при подобных выборах из-за лести одним и ненависти к другим. Он не видел причин отступать от принятых обычаев или превращать почесть, воздаваемую императору, в оскорбление частных лиц. Различия были ничтожны, когда речь шла об общем долге, для исполнения которого все были равно годны. Гораздо важнее было не задеть гордостью и высокомерием дух нового принцепса, который в начале своего правления наблюдает за всем и неизбежно склонен к подозрительности.

– Что касается меня, – добавил Эприй, – я помню условия времени, в котором живу, и форму правления, установленную нашими предками. Я восхищаюсь древностью, но подчиняюсь настоящему. Я желаю хороших правителей, но терплю тех, какие есть. Осуждение Тразеи не должно вменяться ни в вину моей тогдашней речи, ни в вину решению сената. Наше служение было лишь завесой, за которой жестокость Нерона издевалась над народом. И милость такого принцепса была для меня не менее бурной, чем изгнание могло быть печальным для других. Одним словом, я предоставляю Гельвидию славу равняться своей стойкостью и мужеством с Катонами и Брутами. Что же до меня, я – часть сената, который терпел рабство, и даже советую Гельвидию не пытаться своими наставлениями исправлять шестидесятилетнего принцепса, осыпанного почестями и отца двух сыновей в расцвете сил. Если дурные императоры желают неограниченной власти, то даже лучшие хотят, чтобы свобода соблюдала должную меру.

Хотя Эприй был бесчестным человеком, его советы противнику были разумны, и этому суровому стоику не мешало бы к ним прислушаться. Мнение, отдававшее выбор депутатов жребию, возобладало. Большинство сенаторов склонялось к сохранению древнего обычая, а самые знатные боялись зависти, если бы их избрали голосованием.

Другой спор, в котором неизбежно должны были участвовать Гельвидий и Эприй, начал разгораться в сенате. Музоний Руф, уже достаточно известный по прежним событиям, потребовал позволить ему преследовать Публия Целера, вероломного друга Барры Сорана, виновного в лжесвидетельстве против того, у кого он учился философии. Все понимали, что это возобновление процесса против доносчиков, и тем не менее невозможно было защитить подсудимого, чья личность была презренна, а преступление – очевидно и отвратительно. Поэтому первый свободный день был назначен для разбирательства. В народе это событие сочли чреватым важными последствиями. Меньше думали о Музонии и Целере, чем о Гельвидии и Эприи, а также о других знаменитых спорщиках, которые должны были устроить интересные сцены.

Пока всеобщее брожение волновало город, раздор царил среди сенаторов, а в сердцах побежденных кипела обида, не было ни опоры в победителях, неспособных внушить уважение, ни в законах, которые перестали знать, ни в принцепсе, который отсутствовал, – в этот момент прибыл Муциан и сразу взял все в свои руки. До этого блистали Антоний Прим и Аррий Вар. Последний захватил должность префекта претория, а Прим, не имея нового титула, пользовался всей полнотой власти и использовал ее, чтобы грабить императорский дворец, как он грабил Кремону. Появление Муциана полностью затмило и Вара, и Прима. Хотя внешне он сохранял с ними вежливость, он не мог скрыть своей зависти и ненависти. Вскоре его истинные чувства стали ясны, и весь город переметнулся на его сторону. Теперь все обращались только к Муциану; только ему оказывали почести, а он сам заботился о том, чтобы поражать публику: пышностью, вооруженной свитой, стражами у дверей, множеством домов и садов, в которых он поочередно проживал. Он действовал и жил как император – не хватало только имени. Он решал важнейшие дела,